Послужите Христу любовью

Через две недели после светлого Христова Воскресения Русская Православная Церковь празднует «Женский день» всех православных христианок - праздник жен-мироносиц. О том, какими должны быть современные жены-мироносицы, какова их роль в деле миссионерства и о многом другом мы беседуем с Владыкой Николаем, Епископом Балашихинским, викарием Московской епархии. 

Владыка Николай, расскажите, пожалуйста, о своем детстве, о своих родителях.

Мое детство проходило в семье врачей — семье нерелигиозной, но с давними традициями служения ближнему. У нас никогда не было какого-то огульного атеизма или отрицания, тем паче, насмешек над верой, но я, тем не менее, называю такое состояние расцерковленностью: после революции люди совершенно отошли от живого исповедания веры. Маленький городок, в котором жила семья, был лишен храма, и возможности живого общения с Богом не было. Однако, христианские основы присутствовали в нашей семье, и для меня были очень важны такие понятия, как правда, доброта, справедливость, честность…

Когда в младших классах мне впервые пришлось услышать яростное отрицание веры с нападками и издевательствами, у меня это вызвало, естественно, недоумение и отторжение. А кому вера мешает? И на мои вопросы я получил достаточно четкий и ясный ответ от своих родных и, прежде всего, от бабушки, которая мне рассказала и объяснила, как все есть на самом деле. Моя бабушка была фармацевтом. И мне стало понятно, что это просто некая пропаганда, которую не надо слушать. Бабушка была внучкой протоиерея, настоятеля храма в Угличе. Поэтому я и проникся таким интересом к священническому служению — однажды в старом семейном альбоме я нашел фотографию прапрадедушки с дарственной надписью своей внучке, т. е. моей бабушке, примерно такого содержания: «В бурном море житейском не забывай Бога».

Мое детство проходило в очень благожелательной и доброй обстановке. У меня было очень счастливое детство, наша семья была очень дружной, все друг друга любили, а я и вовсе был любимцем в семье. Это счастье, когда взаимоотношения построены на любви и ребенок это хорошо понимает — это очень здорово. Самым большим авторитетом для меня, безусловно, была бабушка. Я ее любил больше всех родных, больше родителей, больше всех на свете. И это была взаимная любовь. И ее наставления, назидания и правдивость, в которой она жила, для меня были непреложными истинами. Бабушка для меня и для всей семьи была примером того, как нужно жить — праведно и правдиво. Сейчас я могу сказать, что она жила по правде Божией — не исповедуя открыто того, что мы имеем возможность исповедовать сейчас. В бабушке были трудолюбие, любовь и безусловная правдивость. Ей были присущи бесстрашие и мужество. И в тяжелые годы, когда нужно было защитить одного из своих родных, она писала письма, мужественно добивалась правды и сумела добиться освобождения.

Вспоминаю такой случай из детства. Когда в четвертом классе у нас начались уроки истории, нам рассказывали про царя Николая II, рассказывали о том, какой он был ужасный и кровожадный. Тогда я пришел к бабушке и спрашиваю: «Бабушка, ты же в Петербурге жила. Ты царя видела?» «Видела, — говорит бабушка, — и много раз». «А как народ на него реагировал? Камнями забрасывал или освистывал?» «Нет, — говорит бабушка, — наоборот кричали „Ура!“, — очень любили царя». Она рассказывала мне правду о той жизни, о которой мы не имели ни малейшего представления. И хотя я понимал, что эти знания нельзя афишировать, но они у меня были.

Как Вы, владыка, выбирали свой жизненный путь?

Разумеется, после школы я поступил в медицинский институт и достаточно долго там проучился, пока не решился идти своим путем. Сейчас, честно говоря, жалею, что не нашел в себе силы завершить обучение. Потому что это была семейная профессия и традиция. Да и сам я не представлял себе иной судьбы. В нашей семье были очень хорошие врачи, из наших родственников можно было составить целую клинику. Когда мой дедушка был главврачом в районной больнице, по специальности хирургом, постоянно оперировал, и во всём мог положиться на своих ассистентов, потому что это были родные люди. Очень хорошо они друг друга понимали, поэтому в больнице у дедушки был очень высокий процент выживаемости. В нашей семье в числе прочих медицинских книг хранилась книга «Очерки гнойной хирургии» с дарственной надписью святителя Луки (Войно-Ясенецкого). Вот такую роль в выборе моего жизненного пути сыграла моя семья.

Примером в духовной жизни для меня многие годы был архимандрит Иоанн (Крестьянкин), с которым я познакомился в концу 1970-х годов. И по его благословению я пришел в редакцию журнала Московской Патриархии и работал там больше 10 лет. В начале 1980-х годов я определил для себя дальнейший путь и поступил в семинарию.

 Владыка, расскажите, пожалуйста, о начале своего служения.

Это было в 1990-м году. По благословению митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия я был посвящен в сан диакона, а через полгода — в сан священника. Меня направили служить в Троицкий храм города Люберцы. Служение тогда было очень напряженным, потому что храмов было очень мало. Так получилось, что буквально со дня моего рукоположения настоятель храма протоиерей Александр Ганаба был переведен для служения в другое место. А еще один священник, служивший в этом храме, был в отпуске, и я на приходе остался один. И мне пришлось одному барахтаться, как беспомощному котенку. Было очень сложно, но зато это было очень хорошей школой. Потом туда прибыл другой настоятель, все встало на круги своя, но для меня это было очень памятным уроком.

И еще один яркий эпизод из первого года своего служения. Перед Рождеством приехали двое довольно уже немолодых людей и попросили срочно поехать окрестить умирающего отца. Дело было перед ночной службой. И мне очень запомнился этот человек, который всю свою жизнь прожил вне общения с Богом и на смертном одре (через несколько дней он отошел в мир иной) пожелал креститься вполне осознанно. Я тогда был уже немолодым человеком, и мне было важно с этим столкнуться.

Запомнилось еще и то, что в начале 1990-х годов, когда начали открываться храмы и множество людей стремились принять Крещение, приходилось совершать таинство даже не над десятками, над сотнями людей. И открылось огромное поле для миссионерской деятельности.

В то время открылся Николо-Угрешский монастырь, и наместник монастыря, нынешний митрополит Пензенский Вениамин, привлек меня к выпуску первой в истории монастырской газеты «Николо-Угрешский вестник». И мне довелось участвовать в выпуске нескольких номеров этого издания.

В то время как грибы после дождя образовывались воскресные школы. И приходилось ездить и преподавать в нескольких школах. И жажда духовных знаний у детей вдохновляла преподавателей.

Владыка Николай, расскажите о Вашей работе в Третьяковской галерее.

Там я познакомился со своей будущей супругой Екатериной. Это самое главное мое приобретение в Третьяковской галерее. Слава Богу, что я туда попал. Где бы мы еще встретились? Я считаю, что это Промысл Божий, потому что это было чудом в моей жизни.

Работая там, Вы серьезно увлеклись изучением иконографии.

Тогда для меня впервые открылась тема древнерусского искусства, но не только она: то, что мне удалось увидеть в запасниках Третьяковской галереи, для меня стало настоящим открытием. Ведь о произведениях, которые сейчас открыто выставляются, тогда почти никто и не знал. Работа в Третьяковской галерее была очень нужной страницей в моей жизни.

Кроме того, там была прекрасная библиотека, в которой можно было читать книги, которых больше не было нигде. Да и сам дух здания галереи еще до реконструкции хранил в себе традиции патриархального Замоскворечья. Кресло, в котором сидел Третьяков, и особенные перила лестницы — всё хранило какой-то непередаваемых аромат ушедшей эпохи.

В среде современных церковных людей существует мнение, что интересоваться светской культурой и искусством — это не вполне христианское занятие. И, к примеру, классическую литературу нужно полностью заменять чтением святоотеческой литературы…

Мне думается, что культуру отрицают не церковные люди, а их маргинальная часть. Но приобщение к культуре не должно быть самоцелью. Ведь особенность нашей русской культуры (это касается и изобразительного искусства, и музыки, и литературы) в том, что она основана на Православии. Читать Гоголя или Достоевского, не будучи православным, значит — понять всего лишь четверть из того, что они заложили в свои произведения. Чтобы по-настоящему понимать русскую культуру, нужно быть не формально православным, а именно воцерковленным человеком. А это значит, что участие в жизни Церкви подразумевает и полное принятие того, что нам оставила русская история, литература, живопись и музыка. Возьмем, к примеру, Левитана. Это человек, пришедший из совершенно другой культурной традиции, из иудаизма. Но разве его нельзя назвать великим русским живописцем? Можно, безусловно. Разве у него неправославные картины? Все, что он писал, есть выражение миросозерцания православного человека. Сегодня нам очень важно помнить, что именно православный человек имеет уникальную возможность верно понять, о чем говорит автор произведения.

А если вернуться к иконографии…

Занятие иконописью — это подвиг. И по-другому быть не может. Дело в том, что пытаться войти в общение с Духом Божиим, держа папироску в зубах, сквернословя, попивая пиво — это безусловное кощунство. Это большая беда нашего времени. Такие «иконописцы» изготавливают контрафактную продукцию в прямом смысле этого слова, даже если технически это сделано мастерски. Перед таким изображением, именно изображением, а не иконой, можно пытаться молиться, но благодати не почувствушь. Это обман, подлог. Очень опасно доверять оформление храма людям, которые не имеют на это морального права, не потому, что они технологией не владеют, а потому, что нравственно они к этому не готовы. Такие «иконописцы» — посмеяние бесам, которые только радуются существованию таких «мастеров». Это наша трагедия, и огромная трагедия. Право изобразить святого нужно заслужить, это очень высокое духовное искусство. И не даром наши замечательные иконописцы, среди которых Мария Николаевна Соколова (монахиня Иулиания), — это люди высочайшей духовной жизни. Мне довелось с ней познакомиться, когда я был еще вне Церкви. Когда мы с супругой Екатериной ездили к ней (они были хорошо знакомы), матушка посмотрела на меня и спрашивает мою супругу: «Ты его привезла в семинарию поступать?» Хотя тогда у меня в жизни были совершенно другие интересы. Такие люди смотрят и видят, что будет дальше. Знаете, увидеть образ, написанный святым — это уже великое счастье для верующего человека. Почему люди ездят к чудотворным иконам? Потому что они ощущают благодать Божию от этих икон.

Существуют ли сейчас достойные иконописцы?

Конечно, есть. Это, прежде всего, Лаврская школа иконописи. Там — преемственность, строгое следование канонам и, самое главное, отбор абитуриентов по нравственным критериям. Есть несколько хороших иконописных мастерских в Москве, среди которых много и хороших художников. Эти люди себя не афишируют, не процветают, потому что не делают ширпотреба. И они всегда строго следуют законам иконописи.

Владыка, что означает понятие «намоленная икона»?

Скажем, икона Божией Матери «Споручница грешных» в Хамовниках с точки зрения художественной, не представляет собой какого-то выдающегося шедевра. В плане живописном это икона обычная, можно даже сказать — провинциальная. Но великое множество случаев благодатной помощи от этой иконы — доказательство того, что эта икона благодатная.

То же самое можно сказать и о иконе «Всех скорбящих Радость» на Ордынке. Это образ, перед которым люди, молясь, получают просимое. Намоленная икона — это результат молитвенных трудов, плод веры тех, кто перед ней молился. И перед скромной домашней иконой, перед которой молились несколько поколений людей, можно молиться, и просимое Господь часто исполняет. Если это, конечно, необходимо для спасения. Эта особенность чудотворных икон — по молитвам перед ними совершается то, что нам необходимо для спасения. Но бывает, что человеку для спасения полезнее не получить по неразумной просьбе. Один московский батюшка рассказывал, как Господь не исполнил его детскую — искреннюю и очень горячую молитву. Когда он был маленький, к ним приехал родственник, и перед сном аккуратно снял вставную челюсть и положил ее на платочек. Этому мальчику так понравилось, что можно снимать зубы, что всю ночь молился Господу, чтобы и он также мог снимать зубы. Когда батюшка уже в старости рассказывал мне эту историю, все его зубы были на месте. Это я к вопросу о глупых молитвах и о том, что Господь лучше знает, что для нас полезно.

Вы книговед по образованию. А сейчас занимаете должность председателя епархиального отдела по издательской деятельности и связям со средствами массовой информации. Каково состояние современной православной беллетристики? Появляются ли достойные авторы и произведения?

Появился достаточно большой корпус литературных произведений, и читать это можно. Но важно, чтобы увлечение этим чтением не подменяло общения со святоотеческим наследием. Конечно, лучше читать православного автора, чем какого-нибудь автора детективов, издаваемых миллионными тиражами. Православный автор дурному не научат, во-первых. А во-вторых, это своего рода миссионерство, что тоже неплохо.

Вот к чему я с осторожностью отношусь, так это когда в книге описываются всякого рода несуществующие чудеса. Вымысел в такой области, безусловно, не уместен. По-моему, у святого праведного Иоанна Кронштадского есть такая мысль, что христианину не достаточно пятьдесят или даже девяносто процентов правды, ему годится только сто процентов правды. Поэтому, когда начинают выдумывать, как маршал Жуков выехал на Красную площадь и размашисто перекрестился, или как с Казанской иконой Божией Матери на самолете облетали Москву — ну, не было этого, мало того, в то время этого просто не могло быть. А сейчас это уже ставится в ранг исторических фактов. Вот такая фальсификация меня смущает. Недопустимо, чтобы ради красного словца не жалели родного отца. Нам, православным, не будут верить, если увидят вранье хотя бы в малом.

В современном обществе очень мало читающих людей.

Невероятно мало. Сейчас происходит страшное оглупление народа. А уж если и читают… Вот вам цифры: год назад было выпущено около трехсот наименований детективов общим тиражом почти десять миллионов экземпляров.

А среди читающих мало тех, кто предпочитает качественную литературу. Люди с увлечением читают бульварную желтую прессу или «купейные» книжки.

В этом-то и беда. А в желтых газетах такая пакость, что, читая их, человек человеком перестает быть. Что делать? Ну, во-первых, нужно возрождать культуру чтения на уровне приходов. Обязательно в приходской школе ребята должны читать, и читать не только жития святых, не только Закон Божий, но они обязательно должны знакомиться с нашей хорошей литературой, хотя бы для того, чтобы писать и разговаривать нормально. Во-вторых, чтение хороших книг приводит в порядок мысли, а это значит, что у человека будет верная система координат в окружающем мире, некий аппарат для изложения мыслей. Желтая пресса характерна тем, что в ней очень маленький словарный запас, и потом, если это не откровенная порногра